Портнов Валентин Григорьевич (10 октября 1934 – 30 августа 2018 г.)

Родился 10 октября 1934 года в г. Ленинграде. В 1952 году, после окончания средней школы в городе Балтийск, поступил в ВВМКУ им. М. В. Фрунзе в г. Ленинграде, которое закончил в 1957 году. С мая 1957 года по август 1961 года в должности командира ГУАО ЭМ «Суровый». С 1961 года командир башни 152 мм орудий крейсера «Свердлов». В декабре 1966 года был переведён на крейсер «Киров» и назначен командиром башни 180 мм орудий. После поступления на заочное обучение в ВПА им. В. И. Ленина перешёл на политработу и в 1967 году стал заместителем по политической части командира артиллерийской боевой части учебного крейсера «Киров».
Вот что написал в своей книге «Таллинский дневник» писатель-маринист Михайловский Н. Г. об этом периоде жизни Валентина Григорьевича.
«Во всем складе жизни молодых, что сегодня «правят вахту», в их характере, привычках узнаю знакомые черты старшего поколения. В этом убедило меня знакомство со многими моряками и прежде всего с командиром «Кирова» капитаном 1-го ранга Владимиром Павловичем Макаровым. Смотришь на него, и не верится: неужели в ту грозную пору, когда крейсер «Киров» вел бой из осажденного Ленинграда, где-то в маленьком волжском городке Володя Макаров бегал в школу в отцовских валенках и по слогам читал букварь. Зато сегодня он маг и волшебник. Его крупная атлетическая фигура возвышается на ходовом мостике. В ответственные минуты съемки с якоря, когда корабль оторвался от стенки и маневрирует в узкой, тесной гавани, Владимир Павлович весь в движении: с одного крыла мостика стремительно переносится на другое, следит за носом, кормой и на ходу отдает команды. В эти минуты и люди, и машины, и рулевое управление — все послушно его воле и разуму.
...Идем в открытом море день, два. Не видно берегов. Над нами серое балтийское небо, вода со свинцовым отливом. И лишь белые чайки вьются за кормой. Все на своих местах. Все спокойно. Вовремя меняются вахты, дежурства. А командир по-прежнему на ходовом мостике. Стоит, вглядывается в горизонт. Бросит взгляд на приборы и опять смотрит вперед по носу корабля, рассекающего водяные валы с шапками пены, в неоглядные дали моря...
— Справа по курсу неизвестный корабль!
Владимир Павлович глянул в бинокль и чертыхнулся:
— Опять шпиона принесла нелегкая... Ни один поход без него не обходится, а еще болтают о своем миролюбии...
Неизвестное судно, зарываясь в волну, быстро сближается с нами и идет параллельным курсом. Мы уже отчетливо различаем ходовой мостик, застекленный со всех сторон, и еще более странное сооружение — белую башню, возвышающуюся над палубой. А людей нет...
На мой вопрос, что это за судно, Владимир Павлович объясняет:
— Это шпионский корабль «Осте», начиненный новейшей радиоаппаратурой, радарными устройствами и прочим... Охотится в эфире. «Вылавливает» всякого рода информацию и тем живет...
Посланец бундесвера следует параллельным курсом. Плетется за нами на протяжении целого дня. И странная вещь — за все это время ни один человек не появился там на палубе...
Все уже несколько раз спускались вниз. Обедали, ужинали. Только командир по-прежнему неотлучно на мостике. Стоит задумавшись, смотрит по сторонам, точно чего-то ждет.
— Справа по борту неизвестный самолет! — докладывают сигнальщики, завидев издалека точку на горизонте.
Самолет с черными крестами на крыльях проносится низко над водой и после нескольких кругов над кораблем удаляется в том же направлении.
— Тоже постоянный визитер, — с ухмылкой замечает Владимир Павлович, — будет всю дорогу волочиться.
И правда, весь день он не отставал от нас, еще в вечерних сумерках светился белый купол, и только утром на подходе к одному из наших портов его не оказалось.
Иной раз читаешь газету — статьи и заметки насчет военных приготовлений НАТО, — кажется, все это очень далеко... А когда над твоей головой зловеще гудит самолет с черными крестами, напоминающими свастику, а таинственный корабль бундесвера с белым куполом, пользуясь тем, что это нейтральные воды, преследует на всем пути, начинаешь понимать: неспроста они этим занимаются.
...Утром, когда еще солнце не поднялось, только розовые сполохи расплылись по воде, мы приблизились к берегу. Нашим глазам открылся широкий рейд, а за ним на далеком берегу домики, крытые черепицей и затейливые башенки города. Мы стали на якорь. И Владимир Павлович, отдав все необходимые распоряжения, спустился в свою каюту и пригласил меня к себе. Заметив на столе пачку бумаг, он принялся читать: одни торопливо пробегал глазами и откладывал в сторону, к другим проявлял заметный интерес, а одно письмо, должно быть, доставило ему удовольствие; он читал медленно, довольно улыбаясь, и затем протянул мне. Оно было коротким:
«В вверенной Вам части служит наш сын, которого мы усыновили после смерти его родителей. Мы получили ваше письмо со словами благодарности за то, что воспитали хорошего парня. Это для нас большая радость. Значит, наши труды не пропали даром. Мы знаем, у Советского Союза много друзей, но и много опасных врагов. Так что молодежь должна готовить себя к защите Родины. Если настанет такая минута, надеемся, наш сын себя покажет, а «коль не хватит солдат, старики станут в ряд», и мы возьмем в руки оружие и будем сражаться, как сражались, защищая наш родной Ленинград... Александр Сергеевич и Ирина Павловна Виноградовы».
— Благородные люди, — сказал Владимир Павлович. — Таких много. А что касается их сына Андрея, то поначалу бедовый был парень, воспитывали мы его, как умели, и сегодня действительно образцовый матрос.
Я смотрю на Владимира Павловича — на его широкое лицо, умные, выразительные глаза: то они строги, требовательны, а то улыбаются, излучая большое человеческое тепло.
Утро следующего дня нашей походной жизни началось с того, что была сыграна боевая тревога. Капитану 1-го ранга Макарову доложили: «Корабль к бою изготовлен». На далеком горизонте появилась цель — щит, обтянутый белой парусиной. Он маячил среди синевы волн. Приборы сделали необходимые расчеты, и корабль лег на боевой курс...
Вместе со словом «залп» искрометно и оглушительно грохнули маленькие стволиковые пушки, и волна горячего воздуха донеслась до нас, стоящих на правом крыле мостика.
— Каково сейчас комендорам? — сказал я вслух, глядя вниз на ловкие, проворные движения матросов, действовавших на площадке возле стволиков и поминутно обдаваемых волной горячего воздуха.
— Жарко! — заметил командир.
Действительно, в момент выстрелов их опаляло жаром, тут же мгновенно они загоняли новые снаряды в канал ствола, и пушки вновь выстреливали залпами — бах, бах, бах... Именно в эти минуты внизу на открытой площадке среди комендоров я заметил высокого, худощавого офицера в шинели с погонами капитана 3-го ранга. Он выполнял обязанности проверяющего, следил за соблюдением правил безопасности. Сквозь вой ветра и плеск волн до нас доносился его глухой голос. В момент выстрела мы невольно вздрагивали, а он стоял, не шелохнувшись, точно прирос к броневой площадке.
Стрельба эта была подготовительная — тренировка для офицеров-артиллеристов. Управляли огнем по очереди все командиры башен.
Стволики выстреливали, снова заряжались снарядами, и снова выстреливали. Взгляды были обращены вдаль — к щиту, маячившему на горизонте. Никто из нас, стоявших на мостике, не мог видеть результат стрельбы. За этим наблюдали на буксире, тащившем щит, и после каждого залпа (не выстрела, а залпа трех стволиков вместе) докладывали командованию.
Все было хорошо. Попадание, попадание, попадание... И вдруг после очередного залпа началось какое-то непонятное смятение...
— В божий свет... — с досадой произнес командир, и можно было понять — первый раз промахнулись... Тут стали выяснять, кто из офицеров «стрелял», что случилось... И, конечно, волнение передалось вниз, на броневую площадку; комендоры тоже с недоумением глядели наверх, на ходовой мостик, и только капитан 3-го ранга сохранял полное хладнокровие и терпеливо ждал приказаний... Через несколько минут стрельба продолжалась...
— А что будет с тем, кто завалил стрельбу? — спросил я безотлучно находившегося на ходовом мостике заместителя командира корабля по политической части Сергея Сергеевича Костарева.
— Как в школе — переэкзаменовка, — ответил он.
Было время обеда, мы спускались вниз в кают-компанию. Я снова вспомнил того капитана 3-го ранга, что из всех офицеров один-единственный на протяжении всей стрельбы находился на броневой площадке рядом с комендорами, обдуваемый ветром, опаленный пороховым дымом...
— Кто он такой? — поинтересовался я у Костарева.
— Артиллерист. Почти от самого рождения, — добавил он загадочным голосом.
— Что это значит?
— Вы познакомьтесь с ним, и он сам расскажет...
За обедом не утихал разговор. Все о стрельбах, которые слишком много значат для экипажа. Ведь корабль артиллерийский, и, стало быть, тренировочные стрельбы — проверка боевой готовности. Никто не попрекал проштрафившегося лейтенанта, понимали, что ему и без того горько.
После обеда я решил познакомиться с неизвестным мне капитаном 3-го ранга. Благо, на корабле это проще простого. Нашел нужную каюту, постучал, и вот уже мы сидели за столом, и я внимательно всматривался в задумчивое, чуть грустное лицо, густые белесые брови, кудрявые волосы... Это был Валентин Григорьевич Портнов — заместитель командира «БЧ-2» корабельной артиллерии по политической части.
Как часто случается, поначалу разговор у нас был вялый, перебрасывались с одного на другое. Коснулись и сегодняшней стрельбы, и Валентин Григорьевич сказал:
— Все управляющие огнем, за исключением одного, выполнили задачу... Ну, а у этого вот что произошло... — Он взял бумагу и графически изображал, как развивались события... Он детально объяснял мне малейшие ошибки управляющего огнем. В его словах чувствовалось не только знание дела, но и железная логика, свойственная людям этой профессии.
— Откуда у вас такие познания в артиллерии, ведь вы политработник, а не строевой офицер? — спросил я. Валентин Григорьевич смущенно ответил:
— Без знания специальности и политработа не клеится. А я окончил Высшее военно-морское училище имени Фрунзе, служил артиллеристом на разных кораблях; последняя должность — командир батареи здесь, на «Кирове»...
Я вспомнил, как его окрестил Костарев: «артиллерист от рождения». Портнов громко рассмеялся, но вынужден был признать, что в этом есть доля правды.
— Да, форт «Шанц» моя родина, — тихо произнес он, закурил и, выпуская колечки дыма, провожал их долгим взглядом.
— Это Кронштадтский форт? — спросил я. — И почему он стал вашей родиной?
— Кронштадтский. Самый старинный... С ним связаны воспоминания моего детства.
В этот вечер я узнал довольно типичную блокадную историю.
Дом на улице Гоголя, 22 в Ленинграде особых примет не имел, обычный жилой дом: окна забиты фанерой, в полупустых квартирах хрустел ледок, наружу торчали трубы печей-времянок, и вился по ветру слабый дымок.
В одной из квартир умерли бабушка и мать. Остался семилетний мальчуган. Бледный, истощенный, он старался не отставать от взрослых, ходил с ними на Неву к проруби. А доставив пол ведёрка, щедро раздавал воду соседям, тем, кто уже не в силах был даже подняться. Растапливал им печку и согревал чай. На вопрос: «Где твой отец?» — с гордостью отвечал: «В Кронштадте. Воюет с немцами». Капитан Григорий Григорьевич Портнов действительно служил в Кронштадте на старинном форту «Шанц», со всех сторон закованном в железо и бетон. Время было такое, что не вырваться ему в Ленинград. И писем не получал. Беспокоился он, сердцем чувствуя, что дома не ладно. Все же отпросился у начальства на двое суток и кое-как добрался до Ленинграда. Пришел домой, застал сына в полном одиночестве, узнал обо всем... Погоревали вместе... «Что ж делать, сынок, возьму тебя в Кронштадт, другого выхода нет... Только как туда добраться? Своим ходом тебе не осилить. Ну, да ничего, что-нибудь придумаем...» И он нашел на антресолях детские саночки, на которых катал когда-то сына, обшил сиденье теплым одеялом, посадил Валю, укутав по самый нос, и рано утром, еще в темноте, тронулись они в далекий путь.
В мирное время в голову никому не пришло бы, что человек зимой решился пешком добраться из Ленинграда до Кронштадта. Теперь этим никого не удивишь. Единственным, хотя и не совсем надежным транспортом, стали собственные ноги. И моряк в полушубке и черной шапке с опущенными ушами шагал, не замечая снежинок, падавших на лицо, и поземки, бившейся у его ног, потому что он тащил за собой санки с самым драгоценным, что осталось у него в жизни, — сын Валюшка, дитя блокады, с тоненькими руками, с желтым личиком, без улыбки, без детского смеха, совсем слабое существо...
Он шел в предрассветной серой мгле, среди тишины, и скрип полозьев напоминал ему, что он не один — там, сзади, бьется родное сердце. Оглядываясь назад, он на ходу спрашивал: «Ну как, сынок?» — и в ответ сквозь одеяла и шарф пробивался слабый голосок: «В порядке!» Дворцовый мост остался позади, пересекли всю Петроградскую сторону и приближались к Новой Деревне.
Григорий Григорьевич устал. Остановился у какого-то дома. Решил сделать привал. Сел на крыльцо, подтянул к себе санки. Дал сыну сухарик: «На, погрызи». В туманных, задумчивых глазах мальчугана теплилась надежда.
Привал был недолгий, весь путь хотелось проделать засветло. Капитан Портнов встал, разогнул плечи и пошел дальше, таща за собой санки.
Все знакомое, до боли близкое — улицы, мосты, деревья, украшенные инеем, решетки и фонари, разрисованные белыми узорами.
Открылась дорога на Лисий Нос, а там дальше спуститься на лед и держать курс прямо на островок, увенчанный куполом собора.
Но короток зимний день. Рано смеркается. Тяжелые тучи нависают над заливом, а до Кронштадта путь дальний: миль семь — не меньше. К тому же каждый миг может начаться артобстрел — того гляди угодишь в воронку от снаряда. Портнов тянул за собой санки, а из головы не выходили тревожные думы. И все мысли были сосредоточены на том, как быстрее добраться до Кронштадта, не заморозить мальчонку и не окоченеть самому. Случись что — кругом ни души, и никто не окажет помощи. Он ускорил шаг. Вдруг послышался отдаленный гул мотора. «Почудилось, наверно», — решил он, продолжая шагать. Нет, гул продолжался. Остановившись, он посмотрел назад и увидел машину, издали похожую на черного жучка. Она быстро мчалась, нагоняя их. «Вот счастье-то!» — обрадовался Портнов, встал посреди дороги и начал размахивать руками, «Полуторка» остановилась, из кабины высунулось заросшее лицо водителя: «Что тебе?» — «Да вот сынишку спас от голодной смерти, везу в Кронштадт, совсем из сил выбиваюсь. Будь друг, подбрось, пожалуйста». — «Подвезти не шутка, а пропуск на сына есть?» — «Нет пропуска», — сознался Портнов. «Ну, а раз пропуска нет, то мне ни к чему иметь лишние неприятности. На заставе подумают, шпиона везу»... При всей серьезности положения капитан Портнов не выдержал, прыснул смехом: «Какой он шпион, ему семь лет исполнилось»... Шофер посмотрел на санки, на укутанного мальца, сжалился и, набравшись решимости, сказал: «Ну, давай! Спрячем его под брезент, авось не заметят...» Вышел из кабины, помог поднять в кузов санки с мальчуганом и укрыл брезентом...
Так они добрались до Кронштадта, до самого форта «Шанц». Мальчика приветливо встретили моряки — согрели, накормили, и поселился он вместе с отцом в бетонированном отсеке — сыром, мрачном, без окон. Положение у капитана Портнова было особое: ему подчинены телефонисты, радисты, электрики, стрелковые подразделения всех балтийских фортов, и потому он часто и надолго отлучался. Валя в это время не испытывал одиночества: матросы относились к нему, как к родному сыну. Сшили ему военно-морскую форму, кто-то выточил деревянный автомат, и, когда слышался сигнал тревоги и все разбегались по своим постам, Валя, зная, что ему не позволено подняться на наблюдательную вышку, выглядывал из укрытия, смотрел в небо, а завидев немецкие самолеты, нацеливал свой автомат и кричал изо всех сил: «Фашисты! Фашисты! Бейте их!» И как будто по его команде начинали стрелять зенитки, пулеметы. Навстречу немцам поднимались наши истребители. Зенитки смолкали, завязывался воздушный бой. Для мальчугана это было захватывающее зрелище.
Прожил он на форту остаток зимы и все лето. А потом отца перебросили на другой далекий и опасный участок фронта. Мальчугана с интернатом эвакуировали в Омскую область. И та часть, где служил капитан Портнов, принимает шефство над интернатом. Бойцы и офицеры пишут детям письма, посылают подарки...
Вскоре после того, как мы вернулись из похода, судьба свела меня и с отцом капитана 3-го ранга Портнова: старый коммунист, персональный пенсионер, офицер флота в отставке Григорий Григорьевич Портнов после ухода с военной службы нашел себе достойное применение. Создал детский клуб, детскую спортивную школу — лучшую в Ленинграде, куда теперь приезжают «за опытом». А кроме того, он собиратель всего, что связано с Отечественной войной. И в частности, писем той далекой поры. В папке писем на листке ученической тетради мы находим корявые строчки, выведенные Валиной рукой:
«Здравствуй дорогой папочка! Получили письмо и бандероль, в которой три журнала, пять конвертов, шесть листов бумаги, четыре перышка, вырезки из газет и песни. Всему были очень рады. Спасибо. У меня за четверть такие отметки: по чтению — хор., по грамматике — хор., по арифметике — хор., по рисованию — отл., по чистописанию — хор., поведение отличное. Очень хочу скорее быть с тобой, ну, ничего, подожду, осталось недолго. Правда, папочка? Все наши ребята передают вам привет. Они тоже хотят в Ленинград. Пока кончаю. Папочка, будь здоров, крепко целую. Валя».
Тут и многочисленные послания самого Григория Григорьевича, добрые, оптимистические, обращенные не только к своему сыну, но и ко всем маленьким ленинградцам, которых война забросила на чужбину.
Мы не раз и не два виделись с капитаном 3-го ранга Портновым.
Встречались часто, допоздна засиживались у него в каюте.
Однажды я приехал в гости к Валентину Григорьевичу. Познакомился с женой, учительницей, увидел сынишку, проворного мальчугана шести лет, который сразу притащил пачку старых фотографий, сел ко мне на колени и начал их разбирать. С пожелтевших снимков смотрели незнакомые лица матросов и командиров форта «Шанц». Мы доходим до снимка, изображающего мальчика в каске на голове, и Валерик, хитро прищурив глаза, спрашивает меня: «Угадайте, кто это?» — и, не дождавшись ответа, кричит во все горло: «Папа, мой папа!..» Я смотрю на мальчугана, изображенного на снимке, на Валерика, и мне кажется, что это одно лицо.
Тут-то и возникла у меня мысль побывать на форту «Шанц». Мы приехали туда через несколько дней утром.
Погода стояла неустойчивая: то сгущались тучи, то кропил мелкий противный дождик, то снова выглядывало солнце. Машина остановилась на берегу залива, рядом с заколоченными деревянными домами: хозяева переехали в в новый район, и с их отъездом здесь все помертвело. В буйно разросшемся бурьяне обрывается дорога. По еле заметным тропинкам взбираемся на огромный земляной бугор. Только здесь, наверху, видишь проступающие из-под земли бетонные ребра, зияющие провалы дверей. Маленькая вихрастая голова Валерика мелькает между насыпями, он что-то распевает, и ветер доносит до нас обрывки слов.
— Ну что ж, приглашаю вас зайти в наш бывший дом... — говорит Валентин Григорьевич и жестом показывает на чернеющую дверь. Мы входим внутрь каземата, и нас обдает сыростью. Здесь не слышно плеска волн, крика чаек, сверху падают капли, пахнет сырой штукатуркой, гнилым деревом. Под ногами — битый кирпич, искорёженное железо.
— Вот тут были койки, а в правом углу стояла «буржуйка». Если бы не она, нам не спастись от сырости.
Портнов легко двигается между разрушенными проемами, показывает нам на темные углы так, будто там все осталось по-прежнему. Через узкую бойницу падает дневной свет и играет на его возбужденном лице, бетонные своды резонируют.
— Как только налет — мы сюда. Так иногда целыми днями на улицу не выйдешь, налет за налетом. Зимой было особенно трудно. Мороз, стены инеем покрываются... Зато летом в часы затишья, как на даче, даже рыбачили...
Мы ходили по старому, заброшенному форту. Все, все здесь напоминало о прошлом, и виделись мне то петровские бомбардиры, выпускавшие огненные ядра, то пушки, стрелявшие по кораблям английских интервентов, пытавшихся в 19-м году прорваться к красному Петрограду. И, конечно, годы войны, когда форт «Шанц» стоял часовым на подступах к Ленинграду...
Прошло много лет с того памятного похода «Кирова» по местам былых сражений. Время неумолимо. Редеет строй ветеранов. «Снаряды ложатся в нашем квадрате» — такое часто можно слышать из уст фронтовиков. Ушел из жизни наш командующий, боевой адмирал Владимир Филиппович Трибуц. Нет Всеволода Вишневского и его верного «Санчо Пансо» Анатолия Тарасенкова. Нет бывшего старшины, а после войны Героя Социалистического Труда с завода «Большевик», любимца кировцев Петра Иванова и бесстрашного командира балтийских тральщиков Николая Дебелова. Нет комиссара линкора «Марат» Сергея Барабанова. Увы, этот перечень можно продолжить... Как точно сказано известным поэтом-фронтовиком Константином Ваншенкиным:

Умирают друзья, умирают,
Погружаясь, уходят на дно,
Будто лампу с окна убирают,
И, как прорубь, чернеет окно.
Их составилась целая каста.
Уходили и прежде они,
Но такое случалось не часто
Даже в очень недавние дни.

И корабли не бессмертны. Одни проживут свои век, так и не повидав войны, не выпустив ни одного боевого снаряда, и идут на слом. Другие проходят сквозь огонь сражений, и их имена навечно остаются в истории, подобно Краснознаменному крейсеру «Киров». В Ленинграде на Морской набережной Васильевского острова, на гранитном пьедестале скоро поднимется орудийная башня главного калибра с крейсера «Киров», как живое напоминание потомкам о мужестве балтийцев, сорок лет назад защищавших Таллин и Ленинград. Все имеет свое начало и свой конец. Только никогда не умирает морская дружба. Живет и здравствует благородное содружество моряков-кировцев. Несут свою службу на флоте контр-адмирал Владимир Павлович Макаров и «мальчик с форта «Шанц» Валентин Георгиевич Портнов, а его сын Валера — курсант Высшего военно-морского училища.
Не зарастает тропа, проложенная ветеранами Отечественной войны. Эта цепочка нескончаема. Выпадает одно звено, его заменяет другое. Крепки узы морского братства...»
В 1970 г. был назначен заместителем по политической части отдельного дивизиона ракетных катеров, а с 1972 г. заместитель начальника политического одела учебного отряда в г. Кронштадте. В 1974 г. был назначен старшим инструктором в политотдел ВВМИУ им. Ф. Э. Дзержинского. С октября 1980 г. в должности заместителя по политической части начальника Радиотехнического факультета ВВМУРЭ им. А. С. Попова, с которой в сентябре 1985 года уволился в запас в воинском звании капитан 1 ранга.
В запасе В. Г. Портнов полностью посвятил себя работе в ветеранских организациях. После избрания председателем Совета ветеранов Краснознаменного крейсера «Киров» Валентин Григорьевич сосредоточился на увековечивании подвига крейсера «Киров», участников Таллинского перехода. Организовывал традиционные встречи ветеранов крейсера «Киров». Каждый год в конце апреля все служившие когда-либо на «Кирове» собираются на Морской набережной в Петербурге, возле ставшей памятником башни крейсера. А потом следуют на Пискаревское кладбище, где похоронены защитники Ленинграда — 86 краснофлотцев прославленного корабля, погибших 24 апреля 1942 года во время налета вражеской авиации.
Валентин Григорьевич задумал и подготовил проект памятника участникам Таллинского перехода. Много работал с архивными данными. Создал проект и эскиз. Вёл обширную переписку с различными инстанциями по поводу памятника.
Часто встречался с детьми Петербурга и Ленинградской области, рассказывал о подвигах военных моряков, легендарном крейсере «Киров» и своих намерениях установить памятник.
Ветераны крейсера «Киров» всегда будут помнить Валентина Григорьевича и его славные дела.

Вернуться на страницу памяти